History Culture


“Un grande compito mi è stato assegnato”, “credo completamente nella nostra tecnologia”. Questi sono alcuni passaggi della lettera di commiato, scritta alla sua famiglia da Jurij Gagarin due giorni prima del volo sulla navicella Vostok. La missiva, appena desecretata, fu letta dalla moglie Valentina alcuni anni dopo, quando il primo cosmonauta nella storia dell’umanità rimase ucciso in un incidente aereo, il 27 marzo 1968. “Se qualcosa dovesse succedere – scrive Gagarin – devi sapere tutto. Ho vissuto in maniera onesta. Da quando da ragazzo lessi le parole di V.P.Chkalov di essere sempre il primo ho cercato di esserlo fino alla fine. Voglio dedicare questo volo alla gente della nostra nuova società, del comunismo”. Il cosmonauta dedica alcuni pensieri anche ai suoi cari, invitando la moglie a farsi un’altra vita e a crescere le loro due bambine come si conviene. 
 La Russia ricorda in queste settimane con varie manifestazioni il cinquantesimo anniversario della prima missione di un uomo nello spazio. Articoli sui giornali, incontri-studio e trasmissioni televisive arricchiscono l’evento. Lo scrittore Anton Pervushkin racconta i retroscena del volo di Gagarin nel libro “I 108 minuti che hanno cambiato il mondo”. Tanti sono i particolari inediti, raccolti da documenti finora segreti. Nascondere gli errori compiuti durante la missione è stato uno degli obiettivi principali dei sovietici alla stessa strega di non rendere pubblici i nomi degli ingegneri-costruttori e le vere caratteristiche tecniche sia della navicella che del razzo vettore. Allora Mosca e Washington lottavano per il primato mondiale e nessuno voleva regalare vantaggi. La potente macchina della “disinformatsija” sovietica riuscì anche a produrre pubblicazioni, che erano piene di false informazioni, ad esempio l’atterraggio sarebbe avvenuto nell’Estremo oriente del Paese. 
 Il rientro di Gagarin sulla Terra fu certamente assai avventuroso. I calcoli degli specialisti di traiettorie balistiche si rivelarono errati. Il cosmonauta fu sollevato quando vide il fiume Volga e si rese conto solo in quel momento di stare terminando la propria missione in Russia e non chissà dove. Secondo i piani sarebbe dovuto atterrare nella regione di Samara. Ma una volta in volo i sovietici ridefinirono il punto di arrivo 110 chilometri a sud di Volgograd, dove le autorità erano in allerta. Gagarin, invece, finì da tutt’altra parte, vicino alla città di Engels nella regione di Saratov. La boscaiola Anna Takhtarova e la sua nipotina, Rita, si presero un bel spavento quando si videro comparire davanti un uomo con indosso una tuta strana. “Sono sovietico”, gridò loro il cosmonauta. La popolazione era atterrita dalla propaganda che per radio aveva raccontato per mesi delle missioni degli aerei spia americani. 
  Il massimo della falsificazione avvenne a Parigi alcuni mesi dopo quando i sovietici dovettero registrare l’impresa presso la Federazione aeronautica internazionale. Le discussioni durarono ore. Alla fine il giudice Ivan Borisenko dovette testimoniare che si trovava sul luogo di atterraggio della navicella. Dove fosse Gagarin, se dentro o fuori il mezzo, non fu mai chiarito. In realtà il cosmonauta si era catapultato a sette chilometri d’altezza dopo aver sorvolato il mar Mediterraneo ad una distanza di 130 chilometri. 
 La censura fu strettissima sui nomi degli ingegneri, che avevano permesso la realizzazione del volo. Di loro furono pubblicate solo le iniziali tanto che la “mente” del programma spaziale, Serghej Koroliov, quasi si offese. 
 Per gli americani l’impresa di Gagarin fu una vera doccia gelata e dimostrò che gli avversari della Guerra Fredda non andavano affatto sottovalutati: con tecnologie semplici e tanto coraggio erano riusciti in qualcosa di epocale. Seguirono anni assai nervosi in cui la Casa bianca finanziò copiosamente i programmi della Nasa, che si rifece soltanto nel 1969 con l’allunaggio sulla Luna.
Giuseppe D’Amato

In his speech to commemorate the 150th anniversary of the abolition of serfdom, President Dmitry Medvedev drew parallels between Tsar Alexander II’s reforms and the modernisation drive his currently engaged in. “In essence we are continuing a political course that was set 150 years ago.”  

 Medvedev told an audience in St. Petersburg’s Mariinsky Palace. “Freedom cannot be put off another day.” “After 150 years, the feeling of serfdom remains in much of our consciousness. Even when we discuss questions important for society we get scared of taking decisions because this feeling of serfdom sits deep inside us,” said the deputy head of the ruling council of United Russia, Yury Shuvalov, to the Interfax news agency.

 Alexander II`s March 3, 1861 decree to end centuries of feudal ownership of peasants by landlords was accompanied by other major reforms like the creation of elected local councils and improvements in the legal system. “This was not the Soviet experiment but a project of normal, humane development, initiated by Alexander II,” Medvedev said. “From the historic point of view, it was he who was proved right. Not Nicholas I, not Stalin,” Medvedev added.

 The “liberal” reform of Alexander II’s early years in power was followed by nearly half a century of reaction, as his two imperial successors failed to develop the country economically or socially beyond the level of a backward country. Many historians also believe creation of an urban working class from the emancipation and loosening of political controls by Alexander was a direct cause of the Russian Revolution that ended imperial rule.

Article – Reuters

«Горбачев потерпел поражение: «демократическая реформация»… Он подвел Россию (тогда еще советскую Россию) к реальной демократии ближе, чем когда-либо в ее многовековой истории. И совместно с партнерами, которых он нашел в лице американских президентов Рональда Рейгана и первого Джорджа Буша, ближе, чем кто-либо до него, подошел к окончанию многолетней холодной войны….. Исторические шансы модернизировать Россию постепенно и на основе всеобщего согласия положить конец холодной войне составили наследие Горбачева. То, что оно оказалось утрачено или разбазарено, было виной элит и лидеров, пришедших после него…. Несмотря на демократические прорывы, имевшие место при Горбачеве, роль «отца русской демократии» вскоре была отдана его преемнику Борису Ельцину…. Пересмотр истории Советского Союза потребовал пересмотра взгляда и на его последнего лидера. Некогда признанного «радикалом № 1» Советского Союза, которому рукоплескали за его «смелость», Горбачева теперь обвиняли в недостатке «решительности и продуктивности», как и в недостатке «радикализма»….
 Самое показательное, что выборы Ельцина президентом РСФСР в 1991 г. были первым и последним случаем, когда исполнительная власть свободно перешла от Кремля к оппозиционному кандидату. В 2000 г. Ельцин передал власть Путину уже посредством «управляемых» выборов, а Путин в 2008 г. аналогичным путем сделал своим преемником Медведева….
Двадцать лет спустя постсоветский российский парламент, переименованный в Думу, стал почти точной копией своих слабых и послушных предшественниц царского времени, а президентская власть обрела  почти всевластные полномочия….
Вывод кажется очевидным: Советская демократизация, какой бы диктаторской ни была предыдущая история системы, была для России упущенной демократической возможностью, непройденной эволюционной дорогой….
 Двадцать лет спустя после прекращения существования советского государства большинство западных наблюдателей сошлись во мнении, что в России идет глубокий процесс «де-демократизации»….
 В самом общем смысле, существовали грозные параллели между распадом Советского Союза и крахом царизма в 1917 г. В обоих случаях способ, которым было покончено со старым порядком, вызвал почти тотальное разрушение русской государственности, что надолго ввергло страну в хаос, конфликт и бедствие….
 Последствия 1991 г. и 1917 г., несмотря на важные различия, были схожи. Вновь надежды на эволюционный прогресс в направлении демократии, процветания и социальной справедливости были разбиты; небольшая группа радикалов навязала нации экстремальные меры; активная борьба за собственность и территорию, раздробив, подорвала основы многонационального государства, на этот раз ядерного, а победители разрушили устоявшиеся экономические и другие важные структуры, чтобы создать абсолютно новые, «как будто не имея прошлого»…
 Тот факт, что все эти процессы разворачивались под знаменем «демократических реформ», еще больше дискредитировал демократию (именуемую теперь не иначе как «дерьмократия») в народном мнении. Двадцать лет спустя после начала «дележа собственности бывшего СССР», его политические и экономические последствия, наряду с убеждением, что «собственность без власти ничего не стоит», остаются главной причиной де-демократизации России и, одновременно, главным препятствием для ее обратного движения… »

Стивен Коэн, Новая Газета, № 21 от 1 марта 2010 г.

«El escritor ruso acumuló vivencias épicas (combatió en el Cáucaso y en Sebastopol) pero su vida interior bulló aún con más fuerza. Como buen ruso, Tolstoi se comía la vida a mordiscos (igual que la osa) pero a la vez gustaba de comerse la olla. Tolstoi fue un hombre de vitalidad carnívora y alma rumiante. Vivía con los pies en la tierra pero a la vez en las nubes, cazando preferiblemente las Osas del firmamento. Era mitad acción, mitad cavilación. Sobre todo a partir de los años 70 del siglo XIX…
 El escritor Maxim Gorki reconoce en sus recuerdos (Nortesur, 2009) que la muerte de Tolstoi lo dejó tocado. “He roto en un llanto iracundo y angustioso”, reconoce antes de proseguir con su lamento: “Siento una orfandad total, escribo y lloro, nunca antes en mi vida había llorado tan amarga e inconsolablemente. No sé si le amaba, ¿pero acaso importa si era amor u odio lo que sentía hacia él?”.
 En Moscú, donde estos días se proyecta la película norteamericana ‘La última estación’ sobre los últimos días de Tolstoi (interpretado por un enorme Christopher Plummer) he visto a moscovitas moqueantes que lloraban emocionados ante la muerte recreada del escritor y que aplaudían emocionados al final de la película. No sé por qué, pero me cuesta imaginar una reacción similar en un cine de Madrid ante una película biográfica sobre Miguel de Cervantes.
 El escritor gallego Alvaro Cunqueiro dijo una vez que toda la literatura rusa esta atravesada por un pitido de tren en la noche.
 La Iglesia Ortodoxa rusa sigue condenando hoy a Tolstoi, cuyos choques con zar y sus ataques a la religión oficial, así como su adicción a los diarios, lo habrían convertido hoy en un bloguero antisistema. Así lo cree Pavel Basisnsky, autor del libro ‘Huida del Paraíso’, sobre los diez últimos días de Tolstoi, que sostiene que “la blogosfera habría sido una buena plataforma para Tolstoi”. No sólo porque le gustaban las innovaciones tecnológicas (aunque repudiaba el cinematógrafo), sino porque le agradaba “la interacción con la gente”. Otros van más allá, como el director teatral Mijail Ugarov, para quien Tostoi sería hoy “un bloguero de oposición enfrentado al poder y a la Iglesia” cuyo anarquismo cristiano y su pacifismo lo habrían condenado a prisión.
 El escritor Mauricio Wiesenthal compara al viejo León con un oso. “Los Tolstoi nacían como oseznos: las extremidades grandes, la boca golosa, el corazón enardecido, el abrazo fácil, la sangre brava, y la mirada misteriosa como la bruma del bosque” escribe en su fantástico ensayo ‘El Viejo León’ (Edhasa, 2010).
 “El hombre no puede ser dueño de nada mientras tenga miedo a la muerte. Quien no tiene miedo a la muerte lo posee todo” piensa Tolstoi por boca del personaje de Pierre en ‘Guerra y Paz’. Tolstoi temía a la muerte (en concreto a morir de pulmonía) pero los cañones de Sebastopol o a la mordedura de las fieras (críticos incluidos) nunca le pusieron la carne de gallina.
 “Tolstoi no fue a ninguna parte” titula la revista cultural Russki Mir. Efectivamente, cien años después, Tolstoi sigue con nosotros».

BLOG Daniel Utrilla –artículoEl Mundo Madrid.

Entrevista a Daniel Utrilla 1. — Entrevista a Daniel Utrilla 2.

«Меня всегда потрясал Федор Емельяненко. На полголовы ниже большинства своих противников, в нелепых плавках, без рельефных мышц, даже с маленьким пузом. С виду совсем не герой, а такой безобидный дядя — тихий, скромный перед боями, без гориллоподобной жестикуляции и гримас, которые свойственны большинству его соперников. Но какой боец!… Колеся по России, и чаще всего по Москве, я постоянно встречаю в общественном пространстве этаких анти-Емельяненко — огромных, шумных, крутых. Они всем своим видом, каждым движением дают понять: “Я — хозяин жизни!” На дорогах доминируют хамы за рулем иностранных джипов — им эти чудо-машины гарантируют преимущество перед теми, которые “слабее”. Морды этих джипов ваши авторекламщики гордо называют брутальными, а мужики за рулем своей мимикой удачно повторяют выражение этих морд: “Дорогу мне, лохи, едет настоящий бандит!” Обгоняя их иногда на своей “отстойной” “Ниве”, я наблюдал в зеркале заднего вида настоящие приступы истерики, красные лица, которые едва не лопались от божественного гнева. Но автодвижение — только одно поле сражения психологической воины…. Мне почему-то кажется, что все эти соловьевы, минаевы, шевченко и другие известные русские мужики завидуют карьере Шварценеггера: из австрийского культуриста — в кинозвезды, а потом в губернаторы…. В отличие от того же Емельяненко столичные мужчины, находясь в обществе, постоянно демонстрируют, что никогда не слышали слово “сдержанность”…. Может быть, для Емельяненко оно тоже не имеет особого значения. Но он все-таки мужик верующий, из-под Белгорода, из глубинки, оттуда, где многим школьникам и сегодня еще твердят, что скромность — это достоинство. Но Емельяненко — исключение из общих правил большой русской игры….
 Но самое интересное, что, когда ты знакомишься с русскими поближе, они оказываются совсем не “облаками в штанах”! Все мои личные знакомые и друзья резко отличаются от тех “русских мужиков”, которых видишь на МКАДе, в “Арбатском пассаже”, на телетусовках или в сериалах-боевиках. Они не хамят, не паразитируют, у них нет наполеоновских комплексов, они самокритичны — и по отношению к собственному “я”, и к собственному обществу. Конечно, те из них, которые москвичи, потешаются над немцем на “Ниве”, но добродушно. А пошутить любят и над собой…. Выходит, у мужской России — два совершенно разных лица. На публике, перед незнакомцами, она делает все возможное, чтобы впечатлить, испугать, обескуражить. Нападение, экспансия — это самозащитный рефлекс при отсутствии общих правил, ценностей и авторитетов, на которые можно полагаться в общении с другими. А после знакомства, после рукопожатия, после первых капель совместного пота в парилке это поведение отбрасываются, как панцирь, — и тебе является Человек».

Статья – – Штефан Шолль – Московский Комсомолец № 25576 от 22 февраля 2011 г.
Stefan Scholl Moskovskij Komsomolets 

 

 The Khan’s Palace of the Bakhchisaray Historical and Cultural Reserve could become the first Crimean site of cultural heritage to be included on the UNESCO World Heritage List, the main information policy department of the Crimean Council of Ministers has reported, referring to the director general of the Bakhchisaray Historical and Cultural Reserve, Yevhen Petrov.
The procedure foresees the carrying out of preliminary restoration work.  The inclusion of the Khan’s Palace on the list would mean it might be able to receive financial support from the UNESCO Fund.  “By Sept. 1, 2011 a dossier, which will include the plan of management of the territories and facilities of the reserve, and reports on the monitoring of the facilities of the Khan’s Palace, is to be submitted to UNESCO,” Yevhen Petrov said.

Source: Interfax-Ukraine

“Gabo llegó a Moscú infiltrado en un grupo musical afrocolombiano que había sido invitado al Festival Internacional de la Juventud, evento que congregó en la capital de la URSS a 92.000 visitantes… apenas faltaban tres meses para que la URSS pusiera en órbita el primer satélite artificial (sputnik)….

Gabo se encontró a un pueblo estrábico, con un ojo puesto en la conquista del espacio y otro en la supervivencia terrenal. El futuro premio Nobel lamentó no haber sabido ruso para profundizar más en su visión del pueblo soviético, pero como el lenguaje de las impresiones no requiere traducción simultánea el futuro Nobel escribió un soberbio reportaje lleno de intuiciones geniales y de humor titulado ‘URSS: 22.400.000 kilómetros cuadrados sin un solo aviso de Coca-Cola’”.

 

Gabriel García Márquez:

“Los edificios son las mismas casitas de los pueblos de Ucrania aumentadas a tamaños heroicos […] En pleno centro se encuentran patios de provincia con ropa colgada a secar en alambres y mujeres que dan de mamar a sus niños”.

“Por los amplios espacios destinados a los peatones circula una muchedumbre lenta, arrolladora, como un torrente de lava. Yo experimenté una emoción indefinible –que debía estar destinada a mi primer desembarco en la luna- cuando el automóvil que me condujo al hotel se aventuró por la infinita perspectiva de la avenida Gorki”.

 “La desaparición de las clases es una evidencia impresionante. La gente es toda igual, en el mismo nivel, vestida con ropa vieja y mal cortada y con zapatos de pacotillas. No se apresuran ni atropellan y parecen tomarse todo su tiempo para vivir. Es la misma multitud bobalicona, buenota y saludable de las aldeas pero aumentada a una cantidad colosal”.

“Yo pregunté por qué en la Unión Soviética las mujeres trabajan a pico y pala en las carreteras y ferrocarriles, hombro a hombro con sus hombres, y si eso estaba bien desde el punto de vista socialista. La respuesta fue terminante: las mujeres realizan trabajos fuertes, porque hay una dramática escasez de mano de obra, y el país está desde la guerra en una especie de situación de emergencia”.

“Tal vez la falla mayor de Stalin fue su deseo de meterse en todo: hasta en los más recónditos intersticios de la vida privada. Supongo que a eso se debe ese ambiente de mojigatería aldeana que se respira en la Unión Soviética. El amor libre -nacido en los excesos de la revolución- es una leyenda del pasado. De una manera objetiva nada se parece tanto a la moral cristiana como la moral soviética”.

“Los libros de Franz Kafka no se encuentran en la Unión Soviética, Se dice que es el apóstol de una metafísica perniciosa. Es posible sin embargo que hubiera sido el mejor biógrafo de Stalin. Los dos kilómetros de seres humanos que hacen cola frente al mausoleo van a ver por primera vez el cadáver de un hombre que reglamentó personalmente hasta la moral privada de la nación y que pocos vieron jamás en vida. Ninguna de las personas con quienes hablamos en Moscú recuerda haberlo visto”.

 

BLOG Daniel Utrillaartículo. El Mundo Madrid.

  «Ситуация в государственной нефтяной промышленности была такой, что страна с огромными запасами нефти входила в зиму 1992 года без бензина… Вся выжившая в 90-е годы промышленность была спасена только потому, что была передана в частные руки. Сейчас идет противоположный процесс — огосударствление экономики… Решение о приватизации — это мужественное, продуманное, важнейшее решение, которое спасло экономику страны… В какой-то момент Примаков сказал: “Я готов два года поработать президентом, а потом, может быть, Степашин меня сменит”…Березовский политически очень талантливый человек, буквально пульсирующий и фонтанирующий идеями, абсолютно неуемная личность…Все, о чем Борис Николаевич попросил Владимира Владимировича, было сказано публично — он сказал: “Берегите Россию”…В 1991 году перед Ельциным стояли совершенно другие задачи — прокормить население. В городах-миллионниках продуктов оставалось на 3—4 дня, все другие задачи на этом фоне бледнели…. Декабрьские думские выборы 99-го года абсолютно поменяли весь сценарий…. Ельцин увидел, что его предложение поддержать молодого премьера Путина нашло полную поддержку у россиян. Именно Путин, как локомотив, вытянул “Единство”…».

 Статья Михаил Ростовский Московский Комсомолец № 25558 от 1 февраля 2011 г.  Mikhail Rostovsky Moskovskij Komsomolets

 Rossosch (Medio Don). “Hai mangiato la zuppa nelle gavette degli italiani. Ecco perché hai permesso questa vergogna”. Il professor Alim Morozov viene pesantemente apostrofato da un suo ex allievo, Kolja, che, nel recente passato, ha portato decine di veterani a protestare contro il monumento di amicizia tra alpini e sovietici. Una stella rossa è stata accostata al cappello con la penna in ricordo dei giorni dell’orrore, giusto davanti all’asilo per i bambini russi, costruito da centinaia di volontari dell’Associazione nazionale alpini tra il 1992 ed il 1993 sul luogo dove sorgeva il Comando tricolore. “Non lo capisco – dice sorpreso il direttore del Museo del Medio Don -. Eppure gli italiani hanno aiutato Kolja. Gli hanno fatto ottenere anche un permesso di lavoro, quando dopo il crollo dell’Urss qui la situazione economica era difficile, e da lì lui è riuscito a farsi una vita decente”.

 Come conservare la corretta memoria della Campagna di Russia, ora che gli ultimi veterani se ne stanno andando e le mistificazioni sono all’ordine del giorno in questa parte d’Europa, è uno dei grandi dilemmi da risolvere. Anche perché il lavoro di ricerca e di studio qui non si è fermato affatto malgrado l’entusiasmo degli anni Novanta sia un po’ scemato. In continuazione saltano fuori le piastrine dei nostri caduti, le quali vengono puntualmente riconsegnate ai parenti in Italia.

 Il 2011 è cruciale: i due governi hanno organizzato “l’anno della cultura” russa nel Belpaese e quella italiana in Russia con centinaia di manifestazioni previste. Per il Medio Don questo sarà il trampolino per l’ultima vera occasione di confronto con dei testimoni viventi. Nel 2013 si celebrerà il 70esimo anniversario di una delle peggiori ecatombe nella storia degli italiani e cadrà il ventennale dell’inaugurazione dell’asilo, esempio unico di amicizia e riappacificazione tra popoli. Solo l’immenso cuore degli alpini è stato capace di una tale azione umanitaria a tremila chilometri da casa.

 “Con mia moglie Nina stiamo sistematizzando e catalogando informaticamente tutto”, ci spiega il 78enne Morozov, che nel suo Museo, fulcro dell’attività di ricerca, ha creato un’ampia area dedicata agli italiani. Un primo sito Internet è stato organizzato, mentre sono in corso contatti con Trento per una mostra in autunno. “Sarebbe importante – ammette il professore – che trovassimo degli sponsor che ci aiutassero a pubblicare qui un libro con gli ultimi materiali raccolti”. Il timore è che le falsificazioni e i giudizi fuorvianti di gente come Kolja possano prendere il sopravvento sulla verità storica.

 A parte l’aspetto militare e non tralasciando purtroppo nemmeno le inevitabili reciproche atrocità commesse dai pochi, russi ed italiani hanno scritto una pagina unica di umanità sia durante la Seconda guerra mondiale che dopo l’inizio della perestrojka gorbacioviana con l’operazione “Sorriso” dell’Ana. Quanti nostri ragazzi sono stati curati o rifocillati dalla popolazione locale durante la ritirata o la prigionia a 30 gradi sotto zero, evitando morte certa, e quanti russi sono stati protetti dall’Armir nel corso dei rastrellamenti nazisti!

 Morozov aveva 10 anni durante quei drammatici mesi di presenza nemica che gli ha cambiato la vita. Ancora oggi, pur mantenendo fermo il suo punto di vista sugli avvenimenti, sembra un moderno “Don Chisciotte” in lotta per la verità contro tutto e tutti. Molti degli amici italiani, che, da dopo il 1988, l’hanno aiutato in questa encomiabile impresa, hanno raggiunto nell’aldilà i compagni lasciati per sempre nella steppa nel gennaio ’43. I più giovani, invece, hanno ormai perso mordente.

 Percorriamo in auto i sentieri della ritirata. Quando eravamo arrivati a Rossosch la temperatura era sopra lo zero e non c’era la neve. Il giorno dopo raggiungiamo il Don nel bel mezzo di una tormenta spaventosa. Sul grigio fiume, vicino alle postazioni occupate dalla Tridentina durante la guerra, si stanno formando spesse lastre di ghiaccio. Il gelo ed il vento rendono impossibile stare all’aperto, mentre le strade sono ben presto impraticabili. Passano poche ore e la temperatura precipita a meno 10 per poi piombare a meno 20. Cosa hanno patito quei poveracci nel ’43!

 Morozov nasconde la sua tristezza con un sorriso. Vuole vincere ad ogni costo la battaglia della memoria: soltanto la verità dovrà rimanere per i posteri.

Giuseppe D’Amato

Per leggere altri articoli sulla Campagna di Russia.

 

«Чем дольше живу я в России, тем больше ощущаю себя нерусским… Развилась другая идентичность, которую сам я не осознавал, пока жил там. А здесь, в России, понял, что я — европеец. Или евросоюзник… Неважно, встречаю ли я в России каталонского коллегу, студента из Швеции, голландскую правозащитницу или итальянского торговца деликатесами, — сразу чувствую с ними земляческую близость. Мы понимаем друг друга, у нас есть не только общая база юмора, но и ценностей, и стереотипов. Свой менталитет. Другой, чем у русских…

 Это Европа, старуха Европа, заповедник терпимости для секс-меньшинств, гастарбайтеров и велосипедистов, зона правовой и банковской безопасности, край социальных гарантий.  Наша Европа умеренная, многонациональная, без комплексов неполноценности или претензий на статус самой крутой. Европа — не Америка и уж точно не Россия.

 Россиянам мы в основном сочувствуем… У нас столько общего!… У каждого русского очень много своих дел, но практически нет дела общего… Как и европейцы, даже больше, русские заботятся о благе своих близких, достаточно узкого круга родственников, одноклассников, сослуживцев. Но, в отличие от европейцев, большинству русских сугубо по фигу благо их компании, общества или Родины».

 Штефан Шолль  Cтатья Московский Комсомолец № 25549 от 21 января 2011 г. Stefan Scholl  Moskovskij Komsomolets

Welcome

We are a group of long experienced European journalists and intellectuals interested in international politics and culture. We would like to exchange our opinion on new Europe and Russia.

Rossosch – Medio Don

Italiani in Russia, Ucraina, ex Urss


Our books


                  SCHOLL